Читающий подпрыгивает!

— Извините его, — воркую я по-английски, — он уже силен, как турок, иногда я не в силах совладать с ним!

Мой собеседник приподнимает черные очки.

Его чистый взгляд останавливается на нашем ангелочке. В нем читается интерес, определенная приятная мягкость. Он гладит нежную щечку Антуана.

— Симпатичный, — отвечает он по-французски. — Вы его усыновили или полицейская префектура дала вам его напрокат?

Если бы я потерял брюки во время приема в Елисейском дворце, то и тогда у меня не было бы более глупого вида.

Гусь, вернувшийся домой после долгого путешествия и заставший свою гусыню, трахающуюся на кухонном столе, не застыл бы с таким озадаченным взглядом.

— Я… э… простите? — пытаюсь артикулировать после шестнадцати предварительных сглатываний и трех заиканий в процессе кваканья.

Читатель «Руки моей сестры» продолжает ласкать Антуана. У него длинные и тонкие руки, однако мускулистые. Кожа темно-коричневая. Голова старого цивилизованного морского разбойника. Думаю, я никогда не видел таких белых волос, как у него. Их можно было бы использовать в рекламе нового отбеливателя.

— Ну, ну, комиссар, — вздыхает он. — Можно подумать, что вы играете на сцене заику и играете плохо.

Я все более и более без: утешен, надежен, словесен, полезен, дыханен, различен, алаберен, дарен, личен, звучен, мозгл, образен, ответен, кровен, перспективен, умен.

И только выдавливаю из себя:

— Вы очень хорошо говорите по-французски!

— Не правда ли? — отвечает он насмешливо. — Шестнадцать языков всего, мой друг, в том числе японский. И поверьте, японский для не японца — это не подарочек.

Вокруг меня все качается, все путается. Шумы смолкают или затухают. Я больше не слежу в оба за Антуаном, которого Мари-Мари, спасибо провидению, в последний момент отлавливает на краю террасы, осыпая его сухими сарказмами.